Текст — категория исторически изменчивая. В разные эпохи набор признаков, достаточных для признания некоторой знаковой продукции текстом, был различен, хотя, возможно, никому в Средние века не приходило в голову формулировать подобные требования эксплицитно. Можно — очень грубо — наметить линию развития нарративного текста, которая ведет от античности к Новому времени и характеризуется возрастанием значимости самой категории текст, что с неотвратимостью влечет постепенное изгнание Автора — а вместе с ним и признаков процессуальности наррации — за его пределы. Если верно, что нарратив рождался из устного повествования и моделировал его структуру ср. Классики Нового времени были уже весьма стеснены в средствах самообнаружения в тексте, и А. Самодостаточность повествовательного текста, безграничность возможностей непрямого самовыражения в нем осознавались все непреложнее — и все более ужесточалась модель нарратива в отношении возможностей самовыражения прямого. Эпитет суровая при слове проза у великого лирика далеко не случаен!

В. Набоков и Ф. Достоевский

Мы ли поздно приехали? В доме рояль, как могила на полюсе. Верь тут, что кроме пепла есть оттепель!

О, не зна страшных снов (в балладе Жуковского сема страх используется 8 раз: страшно ей назад взглянуть; страх туманит очи;.

Речь здесь идет о романе"Лолита". Дурная, жалкая рифма"дело-мир целый". Первый, третий и восьмой стихи не имеют права называться стихами, такая это скверная проза. Вот примитивно-гневное и от этого еще более ужасное, чем все предыдущее: Каким бы полотном сусальным не являлась советская сусальнейшая Русь, какой бы жалостью душа не наполнялась, не поклонюсь, не примирюсь со всею мерзостью, жестокостью и скукой немого рабства - нет, о нет, еще я духом жив, еще не сыт разлукой, увольте, я еще поэт!

Был бы поэтом,"советскую сусальнейшую Русь" попросту не заметил бы. Не счел бы возможным упоминать. А тут откровенная солженицынщина:

Дом, Родина как никогда стали близки ему, он наконец-то полностью осознал, что значат для него эти два понятия. И теперь его душа кричит об этом: С года Набоков находится в эмиграции.

Все стихи Владимира Набокова. Стихи; Счастье; Тихий шум; Тристан; Туман ночного сна, налет истомы в смятенье вещем, в смутном страхе.

Не скрою, мне страстно хочется развенчать Достоевского. Набоков В интереснейшей книге Зинаиды Шаховской о Набокове приведен любопытный эпизод: Вы же знаете, какого мнения я о Достоевском! Какая страсть, какая неодолимая потребность заставляли его распаляться — перед читателями, чьи вкусы и эстетическое чутье вполне совмещали и Набокова и Достоевского, перед коллегами-славистами, многие из которых наверняка испытывали к Достоевскому по меньшей мере уважение, перед студентами, совсем еще неискушенными в вопросах писательской иерархии?

Если ему как читателю не нравились сочинения Достоевского, его стиль или манера письма, он мог бы как минимум больше их никогда не читать и даже постараться не вспоминать. Если ему как писателю казались чуждыми эстетика и поэтика Достоевского, он имел прекрасную возможность не следовать ненавистным образцам и — еще лучше — просто исключить данного автора из списка цитирований и упоминаний.

Если ему как лектору-преподавателю не хотелось на что он имел полное право и полную свободу включать Достоевского в курс, посвященный европейским шедеврам, он — по логике вещей! Здесь я спешу сделать необходимую оговорку — специально для поклонников Набокова: Вдвойне интересно, когда акт развенчания совершает не мелкий завистник, графоман — что-то вроде бессмертного Фомы Опискина, ужаленного змеей литературного честолюбия, а признанный мастер, прославленный и почитаемый не говоря уже о том, что читаемый на обоих континентах.

Но впятеро, всемеро, вдесятеро возрастает любопытство, а интерес раскаляется докрасна и добела, когда развенчание сопровождается потоками брани, грубостью и оскорблениями по адресу развенчиваемого, так что граничит почти с вандализмом. Снобизм и эстетство как-то несозвучны безудержу страстей и скорее прикидываются холодностью и высокомерным безразличием.

В этом смысле Набокову — для того чтобы сохранить лицо — требовалось только одно: И что уж точно:

Стейси Шифф - Вера (Миссис Владимир Набоков)

Теоретические источники формирования художественно-эстетической системы писателя. Концепция бытия - сознания - творческой памяти в автобиографических книгах. Особенности субъектной организации текста в американских романах Набокова.

Чем больше и старательнее мы обесцениваем наш страх, тем меньше он с собственной совестью и спокойным сном общества, то просто обязана.

Ему было далеко в этом смысле до необыкновенной почтительности Дж. Хотя в редкие для себя мгновения Набоков был к подобному близок. Вера снискала себе поощрение в году, когда муж более щедро отозвался о ее деятельности: А начиная с середины шестидесятых Набоков в своих интервью постоянно называл Веру своим первым, самым лучшим и единственным читателем, человеком, для которого он пишет [].

Теперь эта любовь, или близость, или взаимное уважение ощущались даже сильней, чем в Корнелле, где Дик Кигэн отмечал, что Владимир весь преображался в присутствии Веры, где Карл Майденс наблюдал, как счастливо живут Набоковы, как уважают они друг друга. Сол Стайнберг свидетельствовал, что супруги постоянно ищут физического соприкосновения, Владимир то и дело тянулся к руке жены: Стайнберг считал, что Вера для Владимира была что земля для Антея.

Их близость со временем становилась все тесней. В году Вера попала в женевскую больницу из-за смещения двух дисков позвоночника. Всего за пару месяцев до пятидесятилетия со дня их первой встречи Владимир пишет в своем дневнике:

Г. Хасин"Театр личной тайны Русские романы В. Набокова"

Гипнофобия боязнь сна — причины, симптомы, лечение Гипнофобия характеризуется сильным страхом сна. Он является достаточно мучительным, изнуряющим. У больного сразу же при мысли об отдыхе ночью появляется паника, он ждет, чтобы скорее настало утро. Из-за страха сна человек отказывается вообще ложиться спать. Некоторые специально выбирают для себя тяжелые физические, умственные нагрузки, чтобы поскорее заснуть.

У гипнофобов возникают серьезные проблемы со здоровьем, потому что полностью сбиваются биологические ритмы.

Исследователи творчества В.В. Набокова находят произведении как могут терзать только бессмысленные видения, дурные сны, отбросы бреда, .. И этот страх настолько силен, что Цинциннат даже боится произнести.

Сновидение как вид ущербного творчества Известно сравнение снов с театральным представлением. Но затем в конце второй главы одергивает себя: На самом же деле трудно себе представить другого автора, в творчестве которого сны играли бы более важную роль, чем у Набокова, - что на первый взгляд кажется странным, учитывая его пренебрежительное отношение к сновидениям.

Важно, однако, помнить, что сознание сновидца, это несовершенное и ущербное сознание, безусловно, представляет огромный интерес для Набокова, в творческой лаборатории которого найдется место всякого рода уродствам и искажениям человеческого сознания. Главное здесь — это то, что сам Набоков, автор и творец, всегда пребывает в совершенно здравом, бодрствующем состоянии духа, сочиняя свои книги при ярко горящем светильнике своего дневного сознания.

Объектом же его творчества могут быть и ночной кошмар, и бред маньяка, и ночные видения персонажа, во всех остальных отношениях ничем не примечательного, сквозь которые вдруг проступают кем-то посылаемые знаки, требующие расшифровки. По мнению Набокова [4, с. Ничего хорошего из этого не выходит. В Германе, безусловно, присутствует какая-то творческая энергия, быть может, даже и искра божия, разумеется, предусмотрительно занесенная в него автором, но в силу какой-то формы слепоты он действует как в бреду, при этом никогда не пересекая положенного ему — опять-таки волей всесильного автора — предела: Герману даже являются видения, но в силу своей нечуткости он отвергает посылаемые ему откуда-то свыше импульсы, которые у истинного художника могли бы вызвать вспышку творческого озарения, и Вот один такой случай.

Герман выглядывает из окна гостиницы в каком-то немецком городке:

Журнальный зал

Набокова границы между миром реальным и вымышленным очень зыбки, почти стёрты. Только читатель успевает увлечься сюжетом, начинает выстраивать цепь событий, герой-автор вдруг неожиданно напоминает о том, что всё, что рассказывается в этой книге - игра его собственного воображения. Герою нравится смотреть на себя со стороны. Им всё подвергается сомнению. Действительность нередко предстаёт как мираж.

Выстроившаяся стройная картина немедленно разлетается на куски.

Все стихи русского поэта Владимира Набокова на одной странице. И на земле мы многое забыли: лишь изредка воспомнится во сне и трепет наш, .. святыни, в смятенье вещем, в смутном страхе, поют молитвы по-латыни.

Направленное в глубину усилие понимания на каждом ниже лежащем уровне обнаруживает сложность и делимость, соотносимые со сложностью и делимостью целого. Кроме того, находящиеся в глубине художественного мира структуры всегда так или иначе связаны с его поверхностью. Согласие между"микро" и"макро" есть, возможно, один из наиболее верных эстетических критериев. Разглядеть, каким образом физиология романа проявляется в его физиономии, означает понять его смысл.

В литературной критике изучение"физиологии" обычно требует основательной проработки всех доступных текстов и обобщения бесчисленных фактов. Иногда же все необходимое для понимания собрано в одном эпизоде. Зачастую незаметный и забытый, такой эпизод, подобно маленькому сверх подробному зеркалу, содержит полную композицию целого: Найти его означает обнаружить ключ к автору. Ниже приведен такой эпизод из романа Набокова"Король, дама, валет"

Ужас и страх сна